Анна Александровна Танеева-Вырубова. Российский период жизни. Часть 2

23 марта, 2009

Первый, сильный жизненный удар постиг Анну. Ей было 23 года, когда она почувствовала себя на десять лет повзрослевшей. Жизнь казалась ей пустой и бессодержательной. Единственное, молитвы, посещение Богослужений были её утешением.

Вскоре Государыня снова взяла Анну к себе, но официальной должности после развода с мужем она в этот раз во Дворе не получила. Но именно эти годы стали самыми лучшими и самыми богатыми событиями в жизни Анны Александровны. Она была возле Государыни её неофициальной фрейлиной и её личной подругой. Государыня говорила, что счастлива тем, что есть человек, который служит ей ради неё самой, а не ради хорошей зарплаты.

Начался 1914 год, ставший роковым для России и чуть ли не всего мира.

Анна Александровна была с Императорской семьёй в Крыму, где она испытала много тяжёлых и горьких переживаний. Испытанию подверглась её любовь и преданность Государыне. Оказавшись жертвой мести офицера, который распустил слух о её связи с Государем, она переживала скорбное время горечи, презрения окружающих.

Верхотурский монастырь.

«Позже, трехлетние страдания в большевистских тюрьмах не чувствовались такими горькими, т.к. были от чужих людей. Теперь я потеряла доверие моей Императрицы, той, которой я преданно посвятила всю свою жизнь. К моей горечи добавилось злорадство других придворных. В конечном счёте, со мной не здоровались даже и камеристки Государыни. Я чувствовала своё пребывание в Крыму ненужным и решила уехать».

Анна Александровна едет вначале к брату, в Орел, а затем в Верхотурский монастырь, на Урал. Будучи там, она побывала в скиту у старца Макария. «…У меня было много горя и, я надеялась, что он помолится за меня. Помню, как бежала впереди всех к нему, как заплакала и, как он дружески положил свою руку на мою голову, рассматривая меня доброжелательными, радушными глазами и сказал: «Ничего, ничего все пройдет, не волнуйтесь, все ваши дела уладятся».

Государыня обнаружила, что Анну оклеветали безо всякой причины, и написала ей дружеское письмо, в котором просила её вернуться.

В Петергофе Государыня и Анна, обе счастливые, снова встретились друг с другом. Они плакали и обнимались, всё было забыто и прощено. «В дальнейшем, глубоко дружественные отношения между мною и Государыней возросли до степени полной несокрушимости, так, что уже никакие последующие испытания, ни даже сама смерть не в силах были разлучить нас друг от друга».

…В стране была объявлена общая мобилизация. Государь Николай II 20 июля 1914 года показался на балконе Зимнего Дворца, чтобы обнародовать начало войны против Германии. Все море народа на Дворцовой площади, увидев его, как один человек, опустились на колени. Склонились тысячи знамен, пели гимн, молитвы… все плакали.

Государыня начала заниматься устройством госпиталей, лазаретов, формированием отрядов, санитарных поездов и открытых складов медикаментов. Анна Александровна проводила на войну дорогого, единственного брата.

Чтобы лучше руководить деятельностью лазаретов, Императрица решила лично пройти курс милосердия военного времени с двумя старшими дочерьми и с Анной. Началось страшно трудное и утомительное время. В 9 часов Императрица каждый день заезжала в церковь «Знамения», к чудотворному Образу Божией Матери, и уже из церкви они ехали на работу в лазарет.

2 января 1915 года произошла железнодорожная катастрофа.

«Я ушла от Государыни в 5 часов и с поездом 5-20 поехала в город. …Вдруг раздался страшный грохот, и я почувствовала, что проваливаюсь куда-то головой вниз и ударяюсь об землю; ноги же запутались, вероятно, в трубах отопления, и я чувствовала, как они переломились. На минуту я потеряла сознание. Когда пришла в себя, вокруг была тишина и мрак. Затем крики и стоны раненых и умирающих. Сама я не могла ни пошевельнуться, ни кричать; на голове у меня лежал огромный, железный брус и из горла текла кровь. Я молилась, чтобы скорее умереть, т.к. невыносимо страдала. …Казак из конвоя, Лихачев, и солдат железнодорожного полка стали освобождать мои ноги. Боль была нестерпимая. Я начала кричать. Больше всего я страдала от сломанной спины. Перевязав меня под руки веревкой, они начали тащить меня из-под вагонов, уговаривая быть терпеливой. Помню, как кричала вне себя от неописуемых физических страданий».

Четыре часа она лежала на полу без всякой помощи. Прибывший врач, подойдя к ней, сказав: «Она умирает, её не стоит трогать». Оставаясь совершенно одной, т.к. остальных раненных уносили, она только молилась, чтобы Бог дал ей терпения. Только около 10 часов вечера, по настоянию генерала Ресина, её перенесли в вагон-теплушку.

Анна после железнодорожной катастрофы у себя в доме.

«…Помню, как меня проносили через толпу народа в Царском Селе, и я увидела Императрицу и всех Великих Княжон в слезах. Меня перенесли в санитарный автомобиль, и Императрица сейчас же вскочила в него; присев на пол, она держала мою голову на коленях и ободряла меня; я же шептала ей, что умираю. В лазарете, Государыня, наклонившись надо мной, спросила, хочу ли я видеть Государя. Он пришёл. Меня окружили Их Величества и Великие Княжны. Я попросила причаститься Святых Христовых Таин, пришел священник и причастил меня. После этого я слышала, как сказали, чтобы шли со мною прощаться, т.к. не доживу до утра. Я же не страдала, а впала в какое-то блаженное состояние. Помню, как стараясь успокоить моего отца, Государь держал меня за руку и, обернувшись, сказал, что у меня есть сила в руке. …Меня постоянно тошнило кровью, мать давала мне маленькие кусочки льда – и я осталась жить».

…Последующие шесть месяцев Анна, прикованная к постели, день и ночь мучилась нечеловеческими страданиями. С первого дня у неё образовались два огромных пролежня на спине. Мучилась она, особенно, от раздавленной правой ноги, где сделался флебит, и от болей в голове – менингита. Сломанная в двух местах нога не болела. Затем сделалось травматическое воспаление обоих легких.

После двух месяцев, родители Анны и врач Карасёва настояли, чтобы её перевезли домой.

Каждый день, в продолжение четырех месяцев, Государыня Мария Федоровна справлялась о моем здоровье по телефону. Её Величество приезжала по вечерам. Государь был почти все время в отсутствии.

Доктора пригласили сильного санитара по фамилии Жук, который стал учить её ходить на костылях. Он же возил её летом в кресле во Дворец и в Церковь.

Железная дорога выдала Анне за увечье 100 000 руб. На эти деньги она основала лазарет для солдат-инвалидов, где они обучались всякому ремеслу – начали в 60 человек, а потом расширили до 100.
Испытав на опыте, как тяжело быть калекой, она хотела хоть несколько облегчить им жизнь в будущем. Ведь по приезде домой, на них в семьях стали бы смотреть как на лишний рот! Через год было выпущено 200 мастеровых, сапожников, переплётчиков. Лазарет этот сразу удивительно пошёл, но и здесь зависть людская не оставила Анну. Впоследствии, её милые инвалиды не раз спасали ей жизнь во время революции.

«…Трудно и противно говорить о петроградском обществе, которое, невзирая на войну, веселилось и кутило целыми днями. Рестораны и театры процветали, заказывались костюмы, покупались бриллианты; война как будто бы не существовала», – пишет в воспоминаниях Анна.
Летом Анна с Государыней и ее дочерьми поехали в Ставку Главнокомандования навестить Государя. Там она лично постоянно ощущала разные оскорбления, и во взглядах, и в «любезных» пожатиях руки и понимала, что злоба эта направлена через неё на Государыню.

Среди неправды, интриг и злобы было, однако, в Могилёве одно светлое местечко, куда Анна приносила свою больную душу и слёзы. То был Братский монастырь, где два-три монаха служили на Божественных службах, проводя жизнь в нищете и лишениях. Там находилась чудотворная икона Божией Матери Могилёвская.

В одну из самых тяжёлых минут душевной муки, когда ей казалось, была близка неминуемая катастрофа, она отвезла Божией Матери свои бриллиантовые серьги. По странному стечению обстоятельств, единственную маленькую икону, которую ей разрешили иметь в крепости, была икона Божией Матери Могилёвская, отобрав всё остальное, солдаты швырнули мне её на колени. Сотни раз в день и во время страшных ночей она прижимала её к груди. И первое приветствие, по освобождении из Петропавловской крепости, была этаже икона, присланная монахами, узнавшими об её тюремном заключении.

Анна ежедневно получала грязные анонимные письма, грозившие ей убийством и т.п. Императрица немедленно велела Анне переехать во Дворец, и она с грустью покинула свой домик, зная, что уже никогда туда не вернётся.

На Рождество 1917года, Их Величества были очень грустны: Они переживали глубокое разочарование в близких и родственниках, которым ранее доверяли и которых любили, и никогда, кажется, Государь и Государыня, Всероссийские не были так одиноки, как в то время.

Преданные их же родственниками, оклеветанные людьми, которые в глазах всего мира назывались представителями России, Их Величества имели около себя несколько преданных друзей да Министров, ими назначенных, которые были осуждены общественным мнением.

…Интриги против Их Величеств продолжались. На лицо был заговор против Государя.
22 февраля 1917 года Анна заболела корью в очень сильной форме, когда пришло известие об отречении Государя. …Слёзы звучали в его голосе, когда он говорил о своих друзьях и родных, которым он больше всех доверял и, которые оказались соучастниками в низвержении его с Престола. Анна поняла, что для России теперь всё кончено. Армия разложилась, народ нравственно упал и её взору уже представились те ужасы, которые ожидали русский народ.

…Во Дворце полки, караулы, обслуживающий персонал Их Величеств, уходили. Ушли от Анны сестра милосердия, санитар Жук, доктора лазарета; спасались все, кто как мог.

«…С самого утра, 21 марта, мне было тяжело на душе. Я лежала в постели… около часу вдруг поднялась суматоха в коридоре, были слышны быстрые шаги. Я вся похолодела и почувствовала, что идут за мной. Сердце не обмануло. …Я обратилась со слёзной просьбой позволить мне проститься с Государыней.

Петропавловская крепость Петербурга.

Государя я видела в окно, как он шёл с прогулки, почти бежал, но его больше не пустили. Камердинер Волков вёз на кресле мою возлюбленную Государыню. Её сопровождала Татьяна Николаевна. Я издали увидела, что Государыня и Татьяна Николаевна обливаются слезами; рыдал и добрый Волков. Одно длинное объятие, мы успели поменяться кольцами, а Татьяна Николаевна взяла моё обручальное кольцо. Императрица сквозь рыдания, указав на небо, сказала: «Там и в Боге мы всегда вместе!» Я не помню, как меня от неё оторвали. Волков всё повторял: «Анна Александровна, никто – как Бог!».

Посмотрев на лица наших палачей, я увидела, что и они в слезах. Я была настолько слаба, что меня почти на руках понесли к мотору. …Бог помог мне быть спокойной. Страшное чувство было у меня – точно всё это происходило не со мною.

…Меня толкнули в тёмную камеру Трубецкого бастиона Петропавловской крепости и заперли. …Тот, кто переживал первый момент заключения, поймет, что я пережила: чёрная, беспросветная скорбь и отчаяние. От слабости я упала на железную кровать; вокруг на каменном полу лужи воды, по стёклам текла вода, мрак и холод; крошечное окно у потолка не пропускало ни света, ни воздуха, пахло сыростью и затхлостью. В углу – клозет и раковина. Железный столик и кровать были приделаны к стене. На кровати лежали тоненький волосяной матрас и две грязные подушки. …Солдаты сорвали тюфячок с кровати, убрали вторую подушку и потом начали срывать с меня образки, золотые кольца. Когда солдаты срывали золотую цепочку от креста, они глубоко поранили мне шею. От боли я вскрикнула; тогда один из солдат ударил меня кулаком, и, плюнув в лицо, они ушли, захлопнув за собою железную дверь. Холодная и голодная я легла на голую кровать, покрылась своим пальто и от изнеможения и слёз начала засыпать под насмешки и улюлюканье солдат.

Боже, сколько издевательств и жестокостей я перенесла от них! Но я прощала им, стараясь быть терпеливой, т.к. не они меня повели на этот крест и не они создали клевету; но трудно прощать тем, кто из зависти сознательно лгал и мучил меня.

Жизнь наша была медленной смертной казнью. Я буквально голодала. Два раза в день приносили полмиски какой-то бурды, вроде супа, в которую солдаты часто плевали, клали стекло. Часто от него воняло тухлой рыбой, так, что затыкала нос, проглатывая немного, чтобы только не умереть с голода. В первый месяц от слабости и голода у меня часто бывали обмороки.

Я была очень слаба после только что перенесённой кори и плеврита. От сырости в камере я схватила глубокий бронхит, который бросился на лёгкие, температура поднималась до 40 градусов. Я кашляла день и ночь; приходил фельдшер и ставил мне банки.

Ежедневно нас выводили на 10 минут на маленький дворик с несколькими деревцами; посреди двора стояла баня. В первое утро, когда я вышла из холода и запаха могилы на свежий воздух, я пришла в себя, ощутив, что ещё жива, и как-то стало легче. Думаю, ни один сад в мире не доставлял никому столько радости, как наш убогий садик в крепости.

..Главный мучитель, доктор Трубецкого бастиона, толстый, со злым лицом и огромным красным бантом на груди, обходил камеры почти каждый день. Он сдирал с меня при солдатах рубашку, нагло и грубо надсмехаясь. В эти дни я не могла молиться и только повторяла слова Спасителя: «Боже, Боже мой, вскую еси оставил мя». …Почему-то я не умерла. Когда же стала поправляться, получила бумагу от начальства крепости, что я в наказание за болезнь, лишаюсь прогулки на 10 дней.

…Нам объявили, что у нас будут дежурить надзирательницы женской тюрьмы. Вторая, с кроткими, грустными глазами, с первой же минуты поняла глубину моего страдания и была нашей поддержкой и Ангелом-Хранителем. Воистину есть святые на земле, и она была свята. Всё, что было в её силах, чтобы облегчить наше несчастное существование, она все сделала. Никогда в своей жизни не смогу её отблагодарить. Видя, что мы буквально умираем с голоду, она покупала на свои скудные средства то немного колбасы, то кусок сыра или шоколада. Одной ей не позволяли входить, но, уходя вслед за солдатами последней из камеры, она ухитрялась бросать свёрточек в угол, около клозета и я бросалась, как голодный зверь на пакетик и съедала в этом углу.

Первую радость доставила она мне, подарив Красное яичко на Пасху. Не знаю, как описать этот светлый праздник в тюрьме. Я чувствовала себя забытой Богом и людьми. В Светлую ночь проснулась от звона колоколов и села на постели, обливаясь слезами. Священник просил позволения у нового правительства обойти заключённых с Крестом, но ему отказали. В Великую Пятницу нас всех исповедовали и причащали Святых Христовых Тайн; водили по очереди в одну из камер, у входа стоял солдат. Священник плакал со мною на исповеди. Никогда не забуду отца Иоанна Руднева; он ушёл в лучший мир. Он так глубоко принял к сердцу непомерную нашу скорбь, что заболел после этих исповедей.
Продолжение.

Была Пасха и, я в своей убогой обстановке пела пасхальные песни, сидя на койке. Солдаты думали, что я сошла с ума и, войдя, под угрозой побить, потребовали, чтобы я замолчала. Положив голову на грязную подушку, я заплакала. Но вдруг почувствовала под подушкой что-то крепкое и, сунув руку, ощупала яйцо. Я не смела верить своей радости. В самом деле, под грязной подушкой, набитой соломой, лежало Красное яичко, положенное доброй рукой моего единственного друга, нашей надзирательницы… я прижала его к сердцу, целовала Его и благодарила Бога».

Через добрых людей в крепости, Анна Александровна сумела наладить переписку с родителями и они, рискуя жизнью, приносили ей вещи из дома.

«…Доктор Манухин стал моим другом – он понял глубокое, беспросветное горе незаслуженной клеветы, которую я несла столько лет. Сознание, что один человек понял меня, дало силу терпеть и бороться. Слышала, что другие заключенные много читают, я же только читала Библию, т. к. повести и рассказы не могли занять ума и успокоить сердце. Святое же Писание, навеки единственная и непреложная Истина, помогло мне нести крест терпения».

Государыня с Анной в Крыму.

Избежав расправы стрелков Трубецкой крепости, Анну Александровну переводят в Арестантский дом «сравнительно спокойный и счастливый, хотя иногда бывало и жутко, т.к. в это время была попытка большевиков встать во главе правительства.

Комендант узнав, что у меня есть походная церковь в лазарете, обратился ко мне с просьбой, не позволила бы я отслужить обедню для всех заключённых, т.к. самое большое желание офицеров было причаститься Святых Христовых Таин. Обедня эта совпала с днём моего рождения – 16 июля. Трогательная была эта служба: все эти несчастные, замученные в тюрьмах люди, простояли всю Божественную Литургию на коленях; многие неудержимо плакали, плакала и я, стоя в уголке, слушая после неизъяснимых мучений слова Литургии.

В Арестантском Доме я начала поправляться. Из земляного цвета, цвет лица стал нормальным. Я долго не могла привыкнуть разговаривать, и меня это утомляло. К вечеру я нервничала: мне всё казалось, что придут за мной стрелки из крепости».

24 июля Анну Александровну освобождают из-под стражи.