Художник Андрей Геннадиев

9 ноября, 2007

…Он является «средь шумного бала» — высокий, буйноволосый, в бархатном камзоле с буфами и разрезами — точно ошибся столетием, как подчас ошибаются в задумчивости дверью. Но ошибки нет: художник Андрей Геннадиев родился в 1947 году, он — наш современник. А камзол? Сшит супругой. Что, собственно, такого в том, чтобы по особым случаям носить камзол?
Но не ради того, чтобы привлекать внимание. Вниманием Андрей Борисович не обделен. Он — член российского и финского Союзов Художников, председатель союза художников «Триада». Только в Финляндии его работы выставлялись более тридцати раз, они приобретены многими музеями и коллекционерами (в частности, принцем Чарльзом). Разноязычных статей, отзывов и дипломов набралось на толстую тяжелую папку. Во многих повторяется слово «мастер», и лестные, по мнению их авторов, сравнения — с Дон Кихотом, например… Иные, из-за места жительства, равняют и с Репиным. Геннадиев, правда, всерьез этого не принимает — слишком верхоглядно сравнивают: написал автопортрет в доспехах — так сразу Дон Кихот. Живет в Финляндии — тут же Репин. Тогда, как он — сам по себе. И его живопись — не «безнадежное дело» Рыцаря Печального Образа, но крестовый поход паладина.
Андрей Геннадиев родился в Санкт-Петербурге (и для него это «санкт» — не звук пустой и не петровская причуда), в семье художника, а детство провел на улице Миллионной (тогда она носила имя «бомбиста» Халтурина, да и город звался иначе). Как он сам неоднократно признается, не стать художником он не мог — хотя и были времена, когда манило актерство. Кисти, краски и бумага стали поначалу «игрушками», а потом — неотменимой частью жизни.
Андрей Геннадиев закончил Ленинградское художественно-педагогическое училище, известное тем, что там находили работу преподаватели, изгнанные из Академии художеств и Мухинского училища за «идеологию» — проще говоря, лучшие преподаватели. «Академического» продолжения живописных штудий (чего некоторые, возможно, и ожидали бы от сына художника) не последовало. Он стал сам выбирать себе учителей – из числа тех, чьи полотна висели в Эрмитаже и Русском музее (их бы, наверное, тоже уволили в те времена из Академии и исключили из Союза Художников). Сам же в 23—24 года пришел к вере и принял крещение — хотя в 70-е, человеку, открыто верующему, жить было трудно. Но вера в существования высшего существа и высшего порядка требовала выражения и в живописи, и в поступках.
Человеку безбожному мир страшен необъяснимыми случайностями. Для человека верующего случайностей в мире нет. Любая случайность, как оказывается впоследствии —есть часть общего замысла, ее значение впоследствии может проясниться – а может остаться в тайне.
Так и Андрей Геннадиев оказался в Финляндии «случайно»: был конец восьмедсятых, времена Перестройки и моды на вышедшее из подполья русское искусство. В большой моде оказался и он сам, кроме того, стал пользоваться известностью, как консультант по современной живописи. Картины тогда покупали порой так: покупатель указывал на чистый холст в мастерской, и говорил, что берет его вне зависимости от содержания будущей картины. Лишь бы геннадиевская. За любую цену (невольно приходит на ум гоголевский «Портрет»). В какой-то момент коллекционерам показалось, что проще пригласить художника в Финляндию, чем вывозить картины из Питера, каждый раз опасаясь каверз со стороны таможни. Так появился первый дом-мастерская, платой за который были четыре картины (или витража) в год. Потом места жительства и адреса мастерских менялись, но на дверях квартир неизменно появлялась табличка с надписью «Андрей Геннадиев. Санкт-Петербург». Как если бы из окон квартиры за этой дверью были видны не чистенькие дворики с детскими горками, а питерские фасады и крыши.
Впрочем, несмотря на испытания «медными трубами» славы и, хуже того, «моды» художник Геннадиев никогда не искал «легких путей» — а всегда свои, и делал то, что хотел. Так, среди его работ очень мало портретов, потому что портреты на заказ он не пишет: его интересует не облик, а образ души, скрытой в человеке. То есть, тайное, скрытое в явном. А ведь не каждая душа попросится на холст.
В Финляндии он, по выражению некоторых коллег, «застрял». На словах он свое пребывание здесь объясняет просто: есть возможность спокойно работать, пребывая как бы в добровольном изгнании — а в любимом Питере общение, увы, подчас мешает творчеству, и банально нет условий — да и раньше не было: мастерские отбирались, жильем служила комната в коммуналке (видавшая, к слову, многих, чьи имена потом замелькали на страницах газет, а лица — на телеэкране).
Однако есть в случайности переезда большая и важная для Андрея Геннадиева неслучайность: заказ алтарной росписи в церкви Св. Марии в северном Леви, у подножья горы Тунтури. Алтарь этот, по его словам, «родился» под кистью словно бы помимо воли. Для человека, который с семнадцати лет участвовал в сообществе художников «Группа Санкт-Петербург», считавших, что «самой совершенной и законченной формой раскрытия Красоты в мире является икона», это было и оправданием жизненного пути, и откровением, и знаком.
Знаки и символы в живописи для него — как родной язык. Он, по его словам, пишет «умные картины», понятные лишь человеку подготовленному. «Искусства для всех» быть не может, как все не могут быть «равны» по социалистическому образцу. Но каждый может научиться понимать язык живописи, если есть желание этому учиться. Искусствоведы любят отмечать в его работах «мистику», словно забывая, как обесценилось благодаря всяческим спекулянтам от философии это слово, некогда и означавшее «тайну». Однако здесь речь, скорее, не о тайне — о таинстве. Суть таинства в том и состоит, что самое действо (или картина) может быть на вид очень простым, но важен вложенный туда смысл. А он проступает сквозь краски, дразня воображение и волнуя душу. Поэтому полотна Андрея Геннадиева с любопытством будет разглядывать пытливый ребенок; они до глубины души тронут поэта (и есть стихи, написанные по его картинам); а искусствовед с пылом возьмется разгадывать их загадки, и расписывать, что здесь из древнего Египта, что — от раннего христианства, что — от иконы.
Современная живопись не может существовать, не впитывая и не переплавляя опыт столетий во всей его совокупности. (Избирательно подходить к наследию прошлого пытались идеологи «социалистического реализма» – сами подчас не вполне образованные. Геннадиев, как участник бунтарских выставок в ДК Газа, угодивший после этого в «черный список», с ними сталкивался достаточно). Нельзя писать в точности, как тот или иной мастер. Но можно быть столь же талантливым, и также остро ощущать сродство с минувшим — и с грядущим.
В те же самые времена Перестройки Андрея Геннадиева поразило гумилевское стихотворение «Заблудившийся трамвай», в котором поэт, как будто предсказал свою гибель: «В красной рубашке, с лицом, как вымя,// Голову срезал палач и мне,// Она лежала вместе с другими// Здесь, в ящике скользком, на самом дне.». Возникла картина «Палач», на которой изображен Некто во френче времен «той гражданской» с выменем вместо головы, перетянутым красной веревкой. В западных каталогах она фигурирует без названия — видимо, чтобы не пугать эстетов. Двадцать с лишним лет спустя, в Финляндии, в мастерской Андрея Геннадиева появился начатый холст, где видны очертания… двух «голов, как вымя», притянутых веревкой друг к другу. Иносказание? Или… история повторяется — как фарс (слово, между прочим, того же корня, что и «фарш»)?
Но будущее является и иными гранями. Витражный диптих Honor — Rectum, украсивший обложку — одна из последних работ Геннадиева. Это россыпь иносказаний и символов: художник написал целую книгу ее толкований. Что, впрочем, не мешает придумывать собственные. Быть может — это видение России, нашедшей свой путь и обретшей гармонию?
Уже не один год Андрей Геннадиев прилагает усилия к осуществлению фантастического, на первый взгляд, проекта: воздвигнуть на траверзе Хельсинки восьмигранный витражный Маяк, который вращался бы и указывал путь кораблям. При этом вращаться и освещаться маяк будет силами природы, преобразованными в солнечных батареях и генераторах, работающих засчет разницы температур на разной глубине под поверхностью земли. И это тоже — видение будущего, сводящего воедино искусство и технологию, экологию и религию, эстетику и практику. Хотя пока город Хельсинки относится к проекты прохладно.
В октябре 2007 года Андрей Геннадиев празднует свое 60-летие — по давно сложившейся традиции, в мастерской, в кругу друзей. К своим годам он относится двойственно: в душе возраста не ощущая, роняет, тем не менее, осторожную фразу, что, мол, художнику в таком возрасте пора уж и… на покой.
Однако в мастерской — начатые работы и чистые холсты.

Полина Копылова

(8 голосов, средний: 4.50 из 5)

Loading ...

Калейдоскоп

Художник Андрей Геннадиев

Комментарии